Панси Паркинсон

Луиза Терпин

Поделись улыбкой своей, и она к тебе вернется в лице рыжего долговязого парня за стол. Мило.

- Лу, ты испортишь себе зрение. Может пригласим их подойти, и вы обсудите плюсы и минусы слюнявых комплиментов здесь, под моим чутким надзором? Потому что в уголок ты с ним, как и со мной, уже удалялась, а перебарщивать за один день не посоветую...
Едко-сладкая улыбка в сторону ревнивого Елева.
- Когда моя пара на вечер, подобно мне, удалилась, то думаю, что ничего страшного не произойдёт. А вообще кто тебе сказал, что я куда-то собралась?

Возможный ответ Гриши был прерван ухмыляющимся голосом рыжего парня:
- Я подозреваю, что вы со мной согласны, Луиза.
Знает, как меня зовут, а я. А я больше фамилии не знаю ничего. Чёрт!
- Я склонна к ответу, что ты заблуждаешься, - сдержанный, уверенный голос. Нервный Григорий и салфетка, миниатюра N.
- Здрасте. Садитесь, что ли... – весьма неожиданно для себя, молвил Григорий. Ну да, возможного врага стоит знать в лицо, а когда лиц два и абсолютно одинаковых? Что делать тогда? Узнать их по очереди.

Лу присмотрелась к Уизли, и на ум пришла мысль, что любые близнецы, одинаковые внешне, кардинально разные внутри, в душе.
- Как видишь, мы – болгары люди гостеприимные, - поворот головы в сторону Григория, на лице которого была убийственно «добрая» улыбка, - эээм, а ещё не любящие, когда что-то говорят за их спиной, - поспешила уточнить Луиза.
Пауза, и взгляд, говорящий, что эту тему поднимать больше не стоит, ибо не сулит это ничего хорошего.
- И да, мы ведь уже перешли на «Т» ещё там, - наманикюренный пальчик смуглянки устремился в сторону второго близнеца, который к слову, изредка поглядывал в их сторону.
- Кстати, ты сюда пожаловал лишь за тем, чтобы узнать, что я думаю о комплиментах, которые тебя ни коем разом не касаются, или за чем-то ещё?

__________________
Каждый второй шанс начинается с первым шагом. ©.

Фред Уизли

Молодой человек проводил оценивающим взглядом удивительно резвого этим вечером Крама, с некоторым любопытством посмотрел на недовольного монаха и чуть прищурился, вновь встречаясь глазами с испанкой.

-Как видишь, мы - болгары...

-Вы тоже теперь относитесь к болгарам? - Уизли облокотился на стол, легкомысленно подпирая голову рукой и безмятежно улыбаясь той самой улыбкой, которая недостаточно дерзка, чтобы раздражать, но и недостаточно радостна, чтобы расслабить собеседника, он слегка склонил голову на бок. - Кроме того, я не скрываюсь и довольно открыто выражаю свою точку зрения, а потому готов ещё хоть десять раз повторить, что вы ведётесь на слишком банальные комплименты... - улыбка слетела с губ молодого человека так же незаметно, как и появилась, оставляя за старших вызывающе пляшущих чёртиков в пронзительно-серых глазах. - Но господин монах должен быть сдержан и помнить о смирении, а потому, как истинный сын церкви, он подавит своё неудовольствие и спокойно промолчит... - любопытный взгляд в сторону Елева, и неожиданное осознание того, что все ещё обращается к девушке как к незнакомому человеку. - Ничего не помню насчет перехода на "ты". И меня вроде пригласили присесть, - он пожал плечами, чуть настороженно оборачиваясь к брату, даже с этого расстояния ощущая его напряжение.

"Зачем тебе, если вы едва знакомы?..".

-Мне скучно, - наконец поворачиваясь вновь лицом к Терпин, заявил он. - Работа конферанса крайне неблагодарна... А когда я с вами, на меня просто сыпятся... - спина Крама была одарена долгим изучающим взглядом, - ...неприятности.

Стоявший у стены близнец молча стиснул зубы.

__________________
Мы были высоки, рыжеволосы.
Вы в книгах прочитаете, как миф,
О людях, что ушли не долюбив,
Не докурив последней папиросы.

Луиза Терпин

- Вы тоже теперь относитесь к болгарам?
- Ну, коль на вы, так на вы. Собственно, вы, мистер Уизли, слишком много обо мне знаете, и вас пора убить, - дерзкий взгляд, и ухмылка. – Я отношусь к испанской крови, но, именуя себя болгаркой, подразумеваю свою длительную учебу в Дурмштранге. Женская логика в прямом её исполнении.

- Касаемо комплиментов. От вас я ещё ни одного не услышала, ни банального, ни какого-либо другого. Всё познается в сравнении, знаете ли.
- …и спокойно промолчит... – последние слова относились к Грине, который казалось, находиться на грани между срывом и сдержанностью.
- Ничего не помню насчёт перехода на "ты". И меня вроде пригласили присесть.
- Случается, что впадаете в беспамятство, тем не менее, моё имя и национальность, про которую я не говорила ни слова, вы… ты знаешь. Не «вроде», а располагайся.
- Мне скучно. Работа конферанса крайне неблагодарна... А когда я с вами, на меня просто сыпятся неприятности.
- Чтож, значит, я что-то наподобие талисмана для тебя, Фред?

Пауза. Она не была уверена, что не ошиблась. Лу, конечно, была наслышана о близнецах, но на публике они вели себя почти одинаково, и процент удачного ответа был равен 50 к 50.
- Я угадала? - небольшой наклон головы, сопровождающийся подпрыгиванием кудряшек, и взгляд из-под ресниц.

__________________
Каждый второй шанс начинается с первым шагом. ©.

Фред Уизли

Уголки губ стоявшего прислонившись спиной к сцене молодого человека предательски дрогнули, гоня прочь замерцавшую было на них улыбку, и печально опустились. Чтож, чудес никто и не ожидал. Фред медленно отделился от стенки подиума, разочарованно отводя взгляд в сторону и поднимая с травы у подножия безымянной могилы джемпер с дурацкими инициалами "Д.У".

-Нет, - Джордж не обернулся в сторону брата, но слова его прозвучали тихо и сухо.

__________________
Мы были высоки, рыжеволосы.
Вы в книгах прочитаете, как миф,
О людях, что ушли не долюбив,
Не докурив последней папиросы.

Виктор Крам

Конечно же её появление, и столь неординарное поведение могло бы ввести в ступор и шок кого угодно, только не Крама. Нет, она не так часто баловала его такими выходками, что бы он мог сказать, что досконально знает её и может предугадать. Только ведь и он сам не лыком шит и вполне реально может отчебучить и что-либо похлеще. Просто ну не может быть рядом с ним другая… банальная, скучная, неинтересная, не взрывная и не сумасбродная. Не может быть другой Гермионы. Не может! Там, в парке, у аббатства, всего час назад, они поняли это. И, возможно, в игривость их отношений сегодня вкралось нечто большее, чем было прежде?.. Ведь Виктор когда-то и запал на эту девицу не на шутку как раз потому, что она была не из той толпы готовых растерзать его на лоскутки обожательниц и фанаток. А теперь… теперь его загибает, ещё как загибает, при мысли о ней, но без него. Просто он хочет себе девочку, которая является искренней, серьёзной, которая могла бы любить его не за то, кем он является, а просто так, вопреки. Настоящего, живого, самого обыкновенного, не звезду и не циника.
- Прекрасная пастушка недосчиталась молодого вожака стаи? – Ёрничая и как бы ни к кому лично не обращаясь, произнёс Вик. Только фирменный, едва заметно прищуренный взгляд украшал патовую ситуацию, из которой «козлику» надо было срочно выходить, не взорвавшись, потому что на самом деле самовлюблённый мальчик за всех этих «козликов» готов был её растерзать прямо здесь и на месте. Как же, как же, болезненное самомнение, подрыв репутации. А на критику он с детства болезненно реагирует, между прочим. Аллергия у него на критику! И по сему всегда отвечает на неё по принципу «Лучшая защита – это нападение» (ООС - кавказско-восточная несдержанность - чуть что, за кинжал или ятаган, и секир башка любимой))).

Лулу приходила в себя от нахально-изысканной, далеко не чопорно-английской пассии Крама, оценивая её и присматриваясь, и, тем не менее, пропустила туше Гермионы, которая замаскировала его под свою очаровательную и самую обалденную улыбку, от которой даже у Вика боязно засосало под ложечкой. Эта же улыбка заставила на мгновение стать «китайским болванчиком» и Гриху, оторопевшего от столь внезапного напора и вихревого появление старосты красно-жёлтого факультета.
- Или она привела в стадо новенькую молодую козочку? Ну если так, то тогда пойдём, я с удовольствием с ней познакомлюсь. – И, поддавшись напору Грейнжер, болгарин обречённо последовал за ней.

Переход через зала прошёл в тягостном молчании. И лишь у самых надгробий Виктор оторопело посмотрел на Грейнжер, дав волю чувствам:
- Ё*анулась?!
- Я рада, что к тебе вернулся дар речи, - тонко улыбнулась в ответ девушка и вдруг, с силой толкнув своего смуглого, удивлённого и возмущённого спутника к памятнику в виде четырёх Основателей, а затем, привстав на цыпочки и глядя в честно-пречестно напуганные распахнутые глазищи «козлика», впилась в его губы собственными губами.
Это был поцелуй такой неимоверной страсти, нежности, чувства, желания наконец, что Крам, полностью поддавшись ему, впервые отпустил себя до конца, ни о чём не думая, кроме как о ней. Той, которая оказалась всем составляющим, до каждой клеточки, такого грёбанного эгоиста, как он!
Поцелуй был долгим, сладким, и захлебывающимся. А когда она всё же отклонилась назад, чтобы заглянуть в мутные, поддёрнутые дымкой глаза парня, то его прорвало. Второй раз в жизни прорвало, и оба раза в один день.
- Я безумно тебя люблю, Грейнжер! Бл*ть! Это всё, на что я способен! – Вик слышал свои слова, вылетающие из собственного рта, и ненавидел их дурной башкой, но что-то внутри просто орало, чтобы он не вздумал затыкаться. – Мне необходимо было сказать тебе вслух, а не про себя, что я постоянно и делал. Я могу и хочу повторять это тысячи раз, только что от этого поменяется? Ни черта! Ты как есть, так и будешь – любовью, да! Именно любовью, той, роковой и единственной. И… и будь ты проклята… ненавижу тебя, суку, ненавижу! За то, что не могу, не в силах без тебя дышать, жить!
А затем, резко повернувшись, он прижал Гермиону к холодному камню статуи также, как только что был прижат сам.

Всё благоразумие улетучивается, вернее Крам сам его прогоняет своими действиями. Его объятия заставляют эту английскую штучку дрожать, кусать до крови губы, пытаться вдохнуть остатки горячего воздуха вокруг. Она чувствует, что теряет над собой контроль, она выгибается навстречу жадным мужским ласкам, навстречу горячему рту, осыпающему поцелуями её нежную шею. Он не должен оставлять на ней следов, он помнит, но не всё ли теперь равно? К чертям собачьим! Особенно когда она сама запрокидывает свою ладошку ему за голову, погружая пальцы в тёмные жёсткие волосы, принуждая его глубже впиваться ртом в её кожу, почти съедая её, полностью забыв о разуме, помня только о чувствах и желаниях. Эти двое так тесно прижимаются друг к другу, что она, кажется, может ощутить каждый изгиб и выступ его тела. Она мечется в его руках, бесстыдно подставляя под его губы свои плечи, грудь. Он целует её соски прямо сквозь тонкий шёлк костюма Алисы, и это буквально сводит с ума. Ей кажется, что она горит – вся, с головы до ног, и в этом огне сгорает всё, что мучает её в этот вечер… всю жизнь…

Если бы она знала, что делает с ним. Что с ним делает её тело, невинное, прекрасное, горячее, близкое и недоступное под этой тончайшей вечерней материей; что с ним делают отрывистые и беспорядочные прикосновения её губ, тихие стоны сквозь сжатые зубы. Он почти уверен сейчас, что может читать её мысли, «и к дьяволу устав!». Она тут, с ним, она отзывается на его ласки так, как не отзывалась ни одна из прочих – остервенелых ли фанаток, многочисленных ли бывших – не важно. Её нельзя сравнить ни с кем, так она прекрасна, безумна, красива и так… так просто не бывает! Его дурманил её горячий свежий запах, который мог означать только одно…
- После всего того, что было с нами сегодня… - он заторможен и впервые растерян, - …ты можешь сказать, что будет с нами дальше? Ты готова понять и принять меня? Такого, какой я есть? Того самого отрицательного героя с замашками редкостного мудака, совмещёнными с потрясающей человечностью, которую он в себе безжалостно давит, и с саркастичным прищуром и ловкими пальцами, из-за которых сходят с ума юные девичьи умы и лопаются трусики. – Сколько красноречия, твою мать, когда хочется просто поставить её на колени и… Мерлин, прости! – Красивого, и знающего об этом. А когда мужчина знает, что нравится женщинам, у него портится характер. И… и… - А что, собственно «И?». Вик прижимает горячий лоб к её – молочно-нежному, и почти рычит хриплым шёпотом, - и в чувства меня может привести только звериный, страстный секс с тобой. Нет… даже не секс. Ё*ля. Капельки крови, тугая попка, упругая грудь в руке, сосок, очерченный моим языком… Твои волосы на моём кулаке. Рай, ад, ты. То ли жизнь моя, то ли смерть… Иди прочь, если сможешь, и помни всегда, что у каждого есть кто-то, кто никогда тебя не отпустит, и кто-то, кого никогда не отпустишь ты.

Молодой человек резко остановился, поцеловав её губы долгим, наиболее сладким поцелуем, и, отойдя назад, пробормотал:
- Прости… я немного увлёкся. Ты такая юная и чистая. И больше всего на свете я не хочу тебя обидеть. Извини, что вот так вот выплеснул на тебя всё это, спрятанное так далеко и надёжно… уже и не думал, что кто-нибудь и когда-нибудь подобное отыщет. На х*й!
На негнущихся ногах Крам развернулся – цвет лица идеально подходил к цвету соседствующей с юношей ёлочки – и неуверенно, медленно прибавляя шаг, отправился обратно. «Перегорел. Со всеми предохранителями. И 220 вольт при мысли о тебе…».

__________________
«Я не считаю себя ловеласом, я тупо е*у баб». ©. Ё. О.

«У каждого в жизни есть кто-то, кто никогда тебя не отпустит, и кто-то, кого никогда не отпустишь ты». ©. Ё. О.

Ральф Лонгсворд

Ни к еде, ни к девушкам граф так и не притронулся.
Ральф наблюдал за директором, ожидая, что тот подойдёт и наконец соизволит поприветствовать его, после чего граф сможет покинуть это унылое мероприятие. Но Дамблдор был занят беседой с другими гостями и пока ограничился лишь кивком, давая понять, что заметил прибытие графа.
Тем временем Лонгсворда окутало навязчивое внимание какой-то старой криксы, сидящей по соседству. Ральф не обращал внимания на неё, продолжая рассматривать учеников и заносить их приметы в свой мысленный список, стараясь запомнить каждую деталь.
Наконец, убедившись, что крикса не собирается улететь куда-нибудь в болото, он, неразборчиво прошептав какое-то заклинание (больше похожее на ругательство), уставился на неё в ответ… вертикальными зрачками.

__________________
Добрым словом и пистолетом можно добиться куда большего, чем просто добрым словом.

Гермиона Грейнжер

Это было хуже, чем выпасть со второго этажа бабушкиного дома в Шеффилде.
Хуже, чем все наложенные швы на распоротую ногу.
Хуже, чем домогательства Боба Тортона в лагере скаутов.
Хуже попадания в зону турбулентности во время перелёта в Италию.
Хуже, чем перепутанный кошачий волос в Оборотном зелье.
Хуже мыслей о несданных СОВ, двух передних зубов до четвёртого курса, парика Панси Паркинсон, третьей мировой, рыбьего жира и творчества Элтона Джона.
Хуже, чем день рождения 1995-ого.
Хуже всех пижам Рона Уизли, хуже старого полотенца Добби.
Хуже, чем домашний арест, арахисовое масло, насекомые и дохлый голубь на дороге.
Хуже сахара в чае, хуже пощёчины, хуже уличения во вранье, хуже бывшей детсадовской лучшей подружки и хуже всех фильмов Квентина Тарантино.
Хуже голоса Боба Дилана, кривых ног Клаудии Шиффер, хуже собак породы мопс и хуже всех шляпок Её Величества.
Хуже пятна на белом платье, крови из носа, выкаченного кислорода, сломанной кости и хуже, чем лишение свободы.
Хуже, чем прерванный оргазм.
Хуже, чем смерть!

Она судорожно сводила кулаки и силилась захлопнуть изогнутый в возмущении рот, глядя на его прямую удаляющуюся спину. Если бы было возможно убивать на расстоянии, то этакий талант несомненно открылся бы у Грейнжер именно сейчас.
«Я пошла к тебе сама. Я выставила себя дурой перед твоими друзьями. Я смотрела в твои глаза. Я улыбалась. Я целовала. Ты возмущался. Ты говорил. Я смотрела в твои глаза. Ты молчал. Я целовала. Я сжимала твои запястья. Ты говорил. Я молчала. Ты целовал. Я целовала. Ты сжимал мои запястья. Я смотрела в твои глаза. Ты говорил. Я улыбалась. Ты возмущался. Я шла к тебе сама. Ты смотрел в мои глаза. Ты целовал. Я целовала. Ты горел. Я обжигалась. Ты улыбался. Я смотрела в твои глаза. Ты выставил меня дурой. Я – дура. Ты оттолкнул. Ты уходишь. Я остаюсь», - кусая распухшие губы, девушка отчаянно скривила рот в неком подобии улыбки, слегка пошатываясь, словно пьяная, и расправляя складки вспененного платья. Всё выше, вверх, где ещё горели поцелуи и мокрые следы его губ, зубов, рта…
Она ненавидела его сейчас избирательно, концентрированно, выделяя взглядом отдельные участки уходящей фигуры, и сосредотачиваясь на них. Ненавидела правую голень, ту же ягодицу и ненавидела оба плеча. Ненавидела чуть сжатую в кулак левую ладонь и ямочку у основания головы на шее. Ненавидела узкие бёдра в узких штанах, длинные ноги и презирала едва заметно ссутуленную спину.
Она ненавидела его каждой клеточкой собственного тела, которое предательски вопило о продолжении того, чем они только что занимались, и было просто исполосовано объятьями-подписями «Здесь был Виктор Крам».
Она ненавидела его за все многочисленные слова, сказанные после, и особенно за те три, что были сказаны до.
Она ненавидела его.

Выдохнув, Гермиона сделала шаг вперёд – ах, какая жалость, а опорно-двигательная система явно объявила забастовку кисельными коленками. Но надо выйти, надо улыбаться, надо не смотреть ему в глаза и надо выучить уже, что вот так иногда бывает, и в любви признаются только для того, чтобы дать понять, что ты – не его поля ягода. Как там было… «такая юная и чистая». Хотелось крикнуть: «Не вы*бывайся! Скажи проще – не нужна». Но, мороки и химеры, сколько красочных эпитетов, чтобы просто бросить!
Кинуть.
Оставить одну.
И это после целого представления – всё, ради него.
Как мило, глупо и по-детски. А ещё попахивает щелчком по носу, потому что она ну правда старалась, плюнув на всё и всех. А он ушёл. И, главное, всё ей сказал ясно, когда мог бы просто взять то, что дарили – дерзко, инициативно, искренне; отымев её как следует на холодной парте любой школьной аудитории. Она согласна была стонать и кричать, и шептать проклятья, и смаковать его имя в своём пухлом горячем тугом рту. Она готова была по-кошачьи гнуть спину, тереться личиком о его ладони, вилять попкой, жмурить глазки и по-бл*дски высовывать острый язычок, как это делали порно-звёзды в маггловских порно-фильмах, в такт партнёру подмахивая плейбоевскими ушками на макушке и подставляя все свои… Дьявол!
- Ей, спаситель мира! - а Герм – молодец; Герм преодолела расстояние через всю залу. А ещё у Герм будут угрызения совести, но она собирается добавить им на чай. Она снова прильнула к уху Гарри-Простите-Я-Трапезничал-Поттера и зашептала так жарко, что у юноши там точно что-то должно было расплавиться, - Ты ещё не передумал потанцевать? – бедолага аж закашлялся, увидев расфокусированные и манящие глаза своей то ли возлюбленной, а то ли подруги так близко от собственного лица, что некоторые не занятые личности за гриффиндорским столом, коих было совсем немного, могли наблюдать миниатюру «Боец пал», когда брюнет, чуть ли не с запотевшими стёклами своих фирменных круглых очков, только кивнул в ответ, проглотил кусок утки в винном соусе, вставшей поперёк горла, и повёл златовласую кудряшку в центр зала.

- Что от тебя хотела эта крыса слизеринская? – видимо стараясь не думать, что сейчас его ладони лежат на её хрупкой талии, а от неё самой так и веет жаром, как от разбушевавшейся стихии, Поттер решил поговорить на отвлечённые темы вроде погоды, индекса Доу Джонса и Панси Паркинсон.
- Ничего такого, что могло бы иметь значение для нас… - она будет жалеть об этом. Будет презирать себя за подобное поведение. Будет клясться, что не хотела использовать друга. Но как-нибудь потом.
И, чуть вскинув подбородок, в россыпи блестящих в столпе тыквенного света локонов, Гермиона сделала всё, чтобы зрачки ведущего в танце кавалера расширились, пальцы сильнее сжали девичий стан, а губы, чуть коснувшись её собственных, впились через мгновение с явным желанием высосать весь пунцовый нежный рот. Влажно, сладко, пахнет мылом и отдаёт вином. Блуждающие руки, блестящие ноготки в волосах – где-то всё это уже было. Вот только что… А ещё так липко и мокро, так знакомо и волнующе, так бесстыдно и беззаветно, что, кажется, девушка в голубом облаке кружев и юноша в чёрном плаще созданы для того, чтобы упиваться друг дружкой в самом центре зала. «Это как же ты должна любить его, Грейнжер, чтобы так страстно целовать другого?!..».
Дёсны ныли. Они буквально выгорали от прикосновений чужого восхитительного языка, а тонкая спина, покрытая десятью огненными кругами от мужских пальцев, выгибалась навстречу, всё ближе, ближе… как можно ближе… и вот тогда, из-под дрожащих полуопущенных ресниц, между трущихся носиков, она даже не увидела, а скорее почувствовала то, зачем так заворожено дрожала в чужих объятьях. Крам заметил. И задохнулся. И не отводил взгляд. Сидя, как дурак, там, за своим разношёрстным столом, и делая вид, что его лёгкие больше никогда не заработают вновь.

«Чёртова Грейнжер!».

Игра снова возобновилась. Насилующее Счастье в самом чистом виде. Грубое, природное, вулканическое. Это было лучше всего.
Лучше наркотиков, лучше героина. Лучше, чем допинг, кокс, крэк, дурь, гашиш, конопля, марихуана, ЛСД, кислота и экстази.
Лучше, чем секс, минет, групповуха, мастурбация, тантризм, Кама-Сутра и передавать жвачку изо рта в рот.
Лучше, чем крем-брюле, бананово-молочный коктейль.
Лучше, чем трилогия Джорджа Лукаса и «Полёт над гнездом кукушки» Милоша Формана.
Лучше, чем Опра Уинфри.
Лучше, чем конец 1997-ого года.
Лучше, чем виляющая бёдрами Мерилин, Лара Крофт, Наоми Кэмпбелл, и лучше, чем родинка Синди Кроуфорд.
Лучше, чем соло Хендрикса, чем шаги Нила Армстронга по Луне, чем хоровод вокруг ёлки, чем состояние Билла Гейтса.
Лучше, чем все трансы Далай Ламы, чем все уколы тестостерона Шварценеггера и коллагеновые губы Памеллы Андерсон.
Лучше, чем Вудсток и оргазмические рейвы.
Лучше глюков Де Сада, Рембо, Моррисона и Кастанеды.
Лучше, чем свобода.
Лучше, чем жизнь!

__________________
«Сука ты, Настя!». ©. Общественное мнение.

«Всё заканчивается Любовью. Всегда». ©. Д. Чопра.

«Я усердно нюхаю наркотики. Это может и вредно для здоровья, но я не знаю, какие другие вещества могли бы помочь мне считать свою смерть второстепенным событием». ©. Ф. Бегбедер.

Показываю Кузькину тёщу. Дорого. Качественно. Апартаменты. Выезд.

«Мохнатый шмель –
На душистый хмель,
Цапля сер-а-а-ая впопыхах…
А еврейская дочь
Вновь за донором в ночь
На восьми на своих на ногах…». ©. МусонOFF.

«Центральное Сисечное Управление – по совместительству ещё и Разведывательное. Правда разведка – не самое главное его занятие». ©. МусонOFF.

Виктор Крам

Ватные ноги совершенно не слушались, а каждый шаг отдавался такой болью… и не где-нибудь, а в сердце. Но он всё ещё шёл, пытаясь не обернуться, не взглянуть, не кинуться к той, кто была… есть… а будет ли? Туман и пелена, нет ничего, нет души, нет эмоций, нет жизни – жизни, воплотившейся в имени «Гермиона», - одна пустота. Холодно, рвотно, никак! Зачем? Почему? Кто может сказать, подсказать, направить? Кто долбанёт с разворота в глаз и крикнет «Да очнись же ты! Не совершай непоправимое!». Морозит.
Дальше чьи-то руки, ноги, кто-то что-то говорит. Калейдоскоп лиц и фраз, отрывочных, непонятных… НЕНУЖНЫХ.
- Вик! Очнис! С този двоен си там направил? Вие слушаиш ме? (Вик! Очнись! Что с тобой она там сделала? Ты меня слышишь?) - резкий, единственно услышанный из всего кагала звуков родной голос немного вернул Крама обратно. Григорий, уже не на шутку обеспокоенный заторможенностью своего кореша и мигом забывший про оскорблённое достоинства Джорджа, спутанного с Фредом, легонько и встряхнул своего друга. - Тя е ли така? Гипноризе? Върни се към нас. (Всё ли нормально? Ты под гипнозом? Вернись к нам.) - Все ещё не понимая, что же такое произошло, монашек старался как-то растормошить Виктора от подозрительного анабеоза. В таком состоянии этот звёздный мальчик имел свойство сеять вокруг себя и в себе массовые разрушения и ломать чужие хребты. - Лу! – Не выдержав, Елеев перевёл взгляд на черноволосую красавицу и просипел сквозь зубы, - Ты что-нибудь понимаешь?
- Ну и глуп же ты, Гришка! Тут и понимать нечего. А ты ещё бахвалишься, что знаешь Вика, как облупленного… - Луиза усмехнулась свой искрящейся улыбкой, причём очень доброй, и без малейшей тени превосходства. Её глаза… О! Её глаза – это отдельная темя для разговора, ибо таких огромных и прекрасных глаз ещё и не сыщешь. Но всё же. Её глаза недвусмысленно переметнулись от Григория к центру зала.
- Да чтобы я больше никогда не познал ни одной девственницы! - Чертыхнулся Гриня. Эта маленькая штучка - мисс Сама-Невинность-Хогвартса – танцевала с Гарри. Да ещё как! Пары, кружившие по ковру из опавших листьев, потихоньку останавливались и выходили из круга, и вскоре Грейнжер и Поттер остались одни.

Дыхания явно не хватало, бешено колотилось сердце, кулаки были стиснуты до посинения. Крам сидел и смотрел, не мигая… Его Гермиона, его девочка, танцевала с другим, даже не танцевала, а отдавала ему то, что всегда принадлежало только Виктору.
Такая невероятно красивая, любимая… дарит поцелуи, предназначенные ему, другому, восхитительные ласки, обещанные ему, другому, взгляд, от которого просто напрочь сносит чердак, и это другому! Другому... другому... другому! Бл*дство. Невыносимое, невероятное, убивающее бл*дство! Другому, а не ему.
Эта мысль, как и нечто иное, свербила и разжижала мозги. Всё отброшено, всё откинуто, всё, абсолютно всё, стало никчёмным, не нужным и не интересным.
Хотел ли он этой проверки? Хотел ли понять то, что его знаменитая фраза про ревность, как ущербное чувство, свидетельствующее лишь о недоверии, стала просто пустым звуком? Потому что сейчас он чувствует себя так, словно все его внутренности выскребли наружу, вот на это накрахмаленную скатерть, на которой и разложили в затейливом порядке. И это ревность. Ревность! Ох*еть!
Зачем? Для чего? Почему он так сделал? Что хотел этим?
Виктор сполз по стулу и сгорбился. Разве стоили все эти непонятки и обиды, и тот дурацкий разговор в парке у аббатства, того, чтобы сейчас молчаливым свидетелем наблюдать, как кто-то чужой лапает её ореховую задницу, скользит пальцами по тонкой талии, путается в блестящих локонах? Или что её грудь с возбуждёнными, острыми алеющими сосками, которые он облизывал, кусал, целовал всего пару минут назад, прижата к чужому торсу? А что её язык порхает вокруг чужого языка, ресницы трепещут, румянец на щёчках горит, губы блестят от чужих губ, а носик трётся о постороннего?.. Крам сжал вилку в правой руке. Как бы не так! Полный пи*дец подкрался тогда, когда она ещё и поймала его молящее-затравленный взгляд из-за стола. Дерзко, безжалостно, победоносно…

- Ненавижу себя! Любовь ненавижу, слабость свою презираю! Безысходность убивает! Бл*! Чего сижу? Чего жду? Её и без меня? – он говорил это тихо, одними губами, когда как в голове металось нечто иное: «Нет! Не отдам, не отпущу. Никто не достоин быть подле тебя. Никто! Хермиван… Прости. Я просто псих. Сошёл с ума! Люблю тебя! Безумно! Словно болезнь какая-то… Будто отравление… а противоядия нет». Занавес. Аплодисменты за аллегории. И конфетки на выходе с шоу.
А затем Виктор резко и уверенно поднялся, не выпуская вилку из рук, и сделал шаг в сторону танцующих.
- Эй, эй! Знаеш ли какво, братко, не е дали ние поименно в нашето любимо място? Сега, точно в момента, когато една малка допинг и ние няма да боли, (Эй, эй! Знаешь братишка, а не пойти ли нам в наше любимое место? Сегодня как раз такой день, когда нам необходим небольшой допинг) – уверенный и властный голос, не терпящий возражений, и крепко ухватившая за куртку рука Елева, заставили Вика притормозить.
- Куда это вы? В какое ваше любимое место, и что это за такой уж особенный момент, что Виктору необходим допинг? - Твёрдо и мгновенно пресекла любые попытки что-либо предпринять Луиза. - Или вы никуда не идёте, или только вместе со мной!
- Если ты претендуешь на звание «Мисс-Сама-Внимательнось», то кроме обозначения направления глаз нашего импульсивного товарища по мечу и оралу тебе не мешало бы отметить и цвет этих глаз. Или ты хочешь прямо сейчас наблюдать в центре зала корриду? – Осадил Луизу Елев. Какого чёрта! Он тоже был зол на Женщину. За Уизли. И тоже ревновал.

__________________
«Я не считаю себя ловеласом, я тупо е*у баб». ©. Ё. О.

«У каждого в жизни есть кто-то, кто никогда тебя не отпустит, и кто-то, кого никогда не отпустишь ты». ©. Ё. О.

Григорий Елев

«Это болезнь такая… Ревность. Типа коррозии, ржавчины на металле, появляется при плохом обращении и разъедает, разъедает, разъедает…», - философствовал Григорий, стараясь, как и обещал, держать себя в руках и… как они сказали? А, «молчать спокойно». Молчание было просто на редкость спокойным. Почти похоронным. Он на самом деле совсем не хотел ревновать, всегда считал это ниже своего достоинства и пустой тратой нервов и моральных сил, но… разве спрашивало кого-нибудь когда-нибудь это ядовитое чувство, верткой змейкой заползая в душу и сворачиваясь вокруг сердца?
За смешанным столом тем временем разыгралась небольшая пантомима «Угадай кто?», Луиза опрометчиво сделала не те ставки, воцарилась нелёгкая пауза, а он всё так же молча продолжал обдумывать отмеченный в течении разговора о национальной принадлежности и «болгарах» факт, что этот центральный столик и в самом деле с самого начала оккупирован дурмштранговцами и только ими. «Странно, не может быть чтоб его исключительно для нас поставили… Где, собственно говоря, гостеприимная компания местных аборигенов? За исключением этого приблудившегося конопатого клоуна, разумеется…».
Кстати, о Дурмштранге… Какая в этих краях первая с ним ассоциация? Правильно, Крам. Тот самый Крам, который только что понуро и что-то слишком быстро вернулся к своему месту и грузно плюхнулся на страдальчески скрипнувший стул. А глаза отрешённые, невидящие, будто заблудившийся туман в себе приютили…

«Ой-ой… Видно дело плохо… Поссорились они там, что ли? Надо же, а когда уходили выглядело словно всё на мази…», - Елев крепко сжал плечо друга: «Ну, хотя бы голову ко мне поверни!». Никакой реакции. Легонько встряхнул. Снова ноль. Гораздо более энергичное потряхивание, переходящее в локальное землетрясение по шестибальной шкале. Всё так же тупо смотрим вдаль… или даже не вдаль а… Григорий проследил направление прищуренного взора лучшего приятеля: «…!!!».
Вот тут парень не на шутку разволновался. Психанув, перешёл на родной болгарский и даже воззвал к Луизе, но… Женщины, чего от них дождешься… кроме проблем, разумеется.
Ого, ура! Виктор наконец-то открыл рот! Но, клянусь семейными трусами Гриндевальда, что же он несёт… Страдания молодого Вербера в чистом виде. «Хм, Вик, если я когда-нибудь впаду в такой же, твоему подобный, коллапс мозга, Круциатни меня. Раз пять, пожалуйста. А если не очнусь - лучше закопай заживо. Правда желательно впоследствии всё таки раскопай. Потом. Как-нибудь».

Так. Тут нужны очень радикальные меры. Очень меры и Очень радикальные.
Чудом успеть схватить за рукав поднимающегося с места Виктора, про себя сравнить выражение его лица с чем-то вроде радостного вида Джека Потрошителя за делом, ужаснутся, твёрдой рукой отобрать все колюще-режущие предметы, и, с решительностью человека, знающего что он скорей всего совершает нечто ужасно непоправимое (а может и непоправимо ужасное), увлечь собрата в сторону входных (хотя в их случае - выходных) дверей зала.
«Ага, только не оглядывайся, только не думай, только продолжай следовать за мной… Сейчас станет гораздо легче, сейчас не будет так больно… Оригинальная и своевременная анестезия - наше всё…».

- Дорогу, дорогу, дорогу эмигрантам! Кто не подвинулся - мы не виноваты! – Елев, не самым нежным образом проталкивая себе путь, нёсся через толпу студентов и гостей, продолжая нести чушь.
- Э, куда это ты меня тащишь? – в конце концов выдохнул Крам, продолжая тем не менее с завидной покорностью тащится вслед.
- Наружу, - уклончиво отозвался Григорий, успешно скрыв некоторую долю сомнения в голосе, - Понимаешь, ты пьян. Вдубль пьян. Чертовски пьян этой своей «дьявольски роковою любовью». Вот подышишь свежим воздухом, поторчишь пару минут на морозе, чуток протрезвеешь, поумнеешь, тогда я тебя отпущу, и, если захочешь, вернёшься сюда - терзаться дальше. А до тех пор я не позволю своему лучшему другу устраивать в парадном зале Хогвартса Варфоломеевскую ночь. Причём вилкой. По крайней мере найдём в парке лопату… даже две, ибо я рисково оставил свою девушку с этим рыжим долговязым британским мачо… и пойдём вместе крушить всех и вся, ставя Туманный Альбион на уши. Ну или в какую другую позу…

--------------------- Холл ---------------------

__________________
«Я думаю, что секс лучше, чем логика, но не могу доказать это…». ©.

«Причина всех проблем в Райском саду - те двое, а не яблоко!». ©.

Гарри Поттер

Если бы ещё двадцать минут назад Поттеру сказали, что совсем скоро его сознание разорвётся на сто миллионов частей, каждая из которых мучительно медленно, в болевом экстазе начнёт распадаться на атомы - и, возможно, дело зайдёт ещё дальше, туда, куда ещё не успело глянуть любопытствующее око науки и где ещё не пошурудила грязная человеческая рука в стерильной перчатке, он бы не просто не поверил, но даже не оторвался от аппетитного вида креветок, обжаренных в кляре, сочной индейки, запечённой в собственном соку, и ягнят в молоке матери. Или не матери, а двоюродной тетушки Бетти по папиной линии. А то и вовсе подруги семьи, милой Агафьи Робертовны. Даже этот вопрос заинтересовал бы Поттера больше, чем вещания безумного предсказателя.
Однако в действительности Гермиона пришла через несколько минут и устроила на танцполе то, чего от неё вряд ли ожидал кто-либо, по крайней мере, из тех, кто хорошо знал Грейнджер с той же стороны, с какой Гарри. Конечно, в последние пару лет она не отличалась особенным занудством и чистоплюйством, но Поттеру иногда казалось, что она вообще не воспринимает его как существо с ярко (да даже если и неярко) выраженными половыми признаками. Но сейчас, когда они танцевали, не слушая музыки, под свой собственный внутренний ритм, она творила с ним такие вещи, что разум сразу же отказался участвовать в этом мракобесии. Раньше Гарри казалось, что, вообще-то, он довольно нечувствителен к прикосновениям, однако теперь у него появилось чёткое ощущение, что он спиной, через плотную ткань плаща, чувствует каждый изгиб кожного узора мягких подушечек пальцев Грейнджер; о том же, что происходило с ним, когда она легко задевала его шею короткими ноготками, в книгах вообще не пишут. По крайней мере, в тех книгах, которые читала Гермиона - в свое время юноша из любопытства и от большой любви прочитал их все, кроме, разумеется, Истории Хогвартса, в которой такое тоже написано очень вряд ли.
На бесконечно короткий миг Мальчику-звезде показалось, что все эти ласки настолько неожиданны, настолько чужи в исполнении его Гермионы, родной до кончиков аккуратно обгрызенных ногтей, до диоптрий в очках, что они предназначены вовсе не ему, а перед ним - вовсе не Грейнджер. Такие ядовитые, отвратительные мысли он немедленно гнал взашей, не позволяя им отравить себе до ужаса короткие и редкие минуты безумия. Гермиониного безумия.
Однако через несколько мгновений взгляд его закатывающихся глаз натолкнулся на ссутуленного Виктора Крама. Тот, казалось, ещё чуть-чуть и начнет метать молнии, изрыгая одновременно пламя похлеще изрядно подросшего Норберта. И самое во всём этом ужасное, что налитые кровью глаза Крама, которые были почти не видны под нахмуренными бровями, смотрели прямиком на Грейнджер, шепчущую Гарри на ухо что-то неразборчивое, но крайне сексуальное.
За этот короткий момент - пока танец в своем беспрерывном движении не оторвал его взгляд от Виктора - Поттер понял (или представил, как знать) столько, что чуть не упал под грузом подобного количества информации. В его груди взорвался, обжигая всё вокруг фейерверком раскаленных искр, огромный огненный шар, расплавляя всё, что было внутри, оставляя только пепел воспоминаний, пустоту и боль. Некоторое время, раздавленный своим открытием, Гарри не мог пошевелить руками, ответить на поцелуй - не мог даже расцепить плотно сжатые зубы.
- Что-то случилось? - Взволнованно и, кажется, немного злясь спросила Гермиона, наклонив аккуратную головку так, что отливающая золотом прядь упала на лицо, зацепившись на секунду за влажные, чуть приоткрытые алые губки.
- Нет, ничего, - шепнул юноша, впиваясь в её губы глубоким поцелуем, больше похожим на укус, не исключающим боли и крови, равно как и граничащего с наслаждением экстаза. Посмотрим, как тебе это понравится. Ни одной лишней мысли, ни одного движения назад - туда дороги теперь не было. Возможно, Поттер поставил себе цель свести златокудрую красавицу с ума, разорвать её в клочья, показать ей что-то или, может, доказать - об этом не знал даже он сам, он просто делал то, что шептал ему внутренний голос - не сердца и не разума. Может, месть, может, желание, а может, и вообще - чертовщина какая-то.
Но расцепляя секунды, удлиняя их, укорачивая, заставляя нервно, натянуто вибрировать и расслабленно повисать, Поттер демонстрировал подруге какие-то неведомые даже ему самому умения. Его язык сплетался с её языком, нежно касался десен, проникал вглубь рта, медленно, педантично исследуя его, проводил влажные дорожки на тонкой шее, хрупких бледных ключицах, дразнясь, спускался к груди, играл с мочками порозовевших ушей; зубы рвали тонкую кожу её губ, губы оставляли на коже следы, готовые вскипеть; сухие напряжённые пальцы чертили прерывающиеся полосы по выгибающейся спине, плоскому животу, упругой груди, останавливаясь на короткие, звенящие секунды на возбуждённых сосках и обрисовывая вокруг них круги; руки, не давая девушке ни секунды на то, чтобы опомниться или задуматься, то прижимали тела друг к другу так, что между ними не оставалось ни миллиметра, то отталкивали девушку, поднимали и кружили, кружили, кружили...

__________________
Героизм - это род смерти, а не образ жизни. ©. Габриэль Лауб.

Каждый герой в конце концов становится занудой. ©. Ральф Эмерсон.